|
I
24 января 1889 года я получила записочку от сестры: "Приходи
сейчас же,
непременно, у нас Чехов". Сестра была замужем за
редактором-издателем очень
распространенной газеты. Она была много старше меня. Маленькая,
белокуренькая, с большими мечтательными глазами и крошечными
ручками и
ножками, она всегда возбуждала во мне чувства нежности и
зависти. Рядом с
ней я казалась самой себе слишком высокой, румяной и полной...
Ничуть не
похожей на мечту, как она. Кроме того, я была москвичкой и
только второй год
жила в Петербурге, следовательно я была еще провинциалкой, а она
была не
только столичной дамой, но и много путешествовала за границей,
носила
парижские туалеты, жила в собственном богатом особняке. У нее
бывали многие
знаменитости: артисты, художники, певцы, поэты, писатели. Да и
ее прошлое,
ее замужество по любви с "увозом" прямо с танцевального вечера,
в то время
как отец, ненавидевший ее избранника, особенно зорко наблюдал за
ней, все
это окружало ее в моих глазах волшебным ореолом. А что
представляла из себя
я! Девушку с Плющихи, вышедшую замуж за только что окончившего
студента,
занимавшего теперь должность младшего делопроизводителя
департамента
народного просвещения. Что было в моем прошлом? Одни несбывшиеся
мечты. Я
была невестой человека, которого, мне казалось, я горячо любила.
Но я в нем
разочаровалась и взяла свое слово обратно. И из всего
этого, очень
тяжелого для меня, переживания я вынесла твердое решение: не
поддаваться
более дурману влюбленности, а выбрать мужа трезво, разумно, как
выбирают
вещь, которую придется долго носить. И я выбрала и гордилась
своим выбором.
Он был очень умен, очень способен и, помимо университета,
приобрел много
разнородных знаний благодаря своей любознательности и любви к
чтению.
Несколько грубоватый в своих выражениях, он был искренен, прям,
часто
язвителен, никогда не стеснялся выразить свое мнение и, несмотря
на свой
очень молодой возраст, импонировал даже взрослым и внушал к себе
уважение.
- Зубаст! - говорил про него мой зять, муж сестры Нади, и
смеялся.
Но и он относился к Мише не как к мальчишке, а как равный к
равному. Я
еще хорошо помнила, как он отозвался о моем прежнем женихе,
офицере.
- Что ж, - сказал он, - хорош! И рейтузы обтянуты, и ус...
"Гусар, на
саблю опираясь"... Хорош!
Этот отзыв, по всей вероятности, положил начало моему
охлаждению.
Миша знал, что я не люблю его, как принято любить женихов. Он
сам
принимал горячее участие в моем неудачном романе и даже держал
пари с моим
прежним женихом, что я не выйду за него замуж.
Пари было заключено на полдюжины шампанского в моем присутствии
и было
принято как шутка. Мы так и поняли, что Миша хочет угостить нас.
Но он был
предусмотрительнее и проницательнее нас. Свое пари он выиграл,
но...
шампанского не получил. "Зато женюсь-то я, а не он", - утешался
Миша, и ему,
казалось, было совсем безразлично, что его будущая жена только
ценит, а не
любит его. Он как будто даже забыл о моем признании. Но, как
потом
оказалось, совсем не забыл, и я за это признание долго и тяжело
платилась.
Была мечта - сделаться писательницей. Я писала и стихами и
прозой с
самого детства. Я ничего в жизни так не любила, как писать.
Художественное
слово было для меня силой, волшебством, и я много читала, а
среди моих
любимых авторов далеко не последнее место занимал Чехонте. Он
печатался,
между прочим, и в газете, издаваемой моим зятем, и каждый его
рассказ
возбуждал мой восторг. Как я плакала над Ионой, который
делился своим
горем с своей клячей, потому что никто больше не хотел слушать
его. А у него
умер сын. Только один сын у него был и - умер. И никому это не
было
интересно. Почему же теперь, когда Чехов это написал, всем стало
интересно,
и все читали, и многие плакали? О, могущественное, волшебное
художественное
слово!
"Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов". Я сама кормила
своего
сынишку Левушку, которому было уже девять месяцев, но весь вечер
я могла
быть свободна, так как после купанья он долго спокойно спал, да
и няня у
меня была надежная, очень преданная и любящая. Она и меня
вынянчила в свое
время.
Миша был занят, да его и не интересовало знакомство с Чеховым, и
я ушла
одна.
Он ходил по кабинету и, кажется, что-то рассказывал, но, увидев
меня в
дверях, остановился.
- А, девица Флора, - громко сказал Сергей Николаевич, мой зять.
-
Позвольте, Антон Павлович, представить вам девицу Флору. Моя
воспитанница.
Чехов быстро сделал ко мне несколько шагов и с ласковой улыбкой
удержал
мою руку в своей. Мы глядели друг на друга, и мне казалось, что
он был
чем-то удивлен. Вероятно, именем Флоры. Меня Сергей Николаевич
так называл
за яркий цвет лица, за обилие волос, которые я еще заплетала
иногда в две
длинные, толстые косы.
- Знает наизусть ваши рассказы, - продолжал Сергей Николаевич, -
и,
наверное, писала вам письма, но скрывает, не признается.
Я заметила, что глаза у Чехова с внешней стороны точно с
прищипочкой, а
крахмальный воротник хомутом и галстук некрасивый.
Когда я села, он опять стал ходить и продолжать свой рассказ. Я
поняла,
что он приехал ставить свою пьесу "Иванов", но что он очень
недоволен
артистами, не узнает своих героев и предчувствует, что пьеса
провалится. Он признавался, что настолько волнуется и
огорчается, что у него
показывается горлом кровь. Да и Петербург ему не нравится.
Поскорее бы все
кончить и уехать, а впредь он дает себе слово не писать больше
для
театра. А ведь артисты прекрасные и играют прекрасно, но что-то
чуждое для
него, что-то "свое" играют.
Вошла сестра Надя и позвала всех к ужину. Сергей Николаевич
поднялся, и
вслед за ним встали и все гости. Перешли в столовую. Там были
накрыты два
стола: один, длинный, для ужина, а другой был уставлен бутылками
и
закусками. Я встала в сторонке у стены. Антон Павлович с
тарелочкой в руке
подошел ко мне и взял одну из моих кос.
- Я таких еще никогда не видел, - сказал он. А я подумала, что
он
обращается со мною так фамильярно только потому, что я какая-то
девица
Флора, воспитанница. Вот если бы он знал Мишу и знал бы, что у
меня почти
годовалый сын, тогда...
За столом мы сели рядом.
- Она тоже пописывает, - снисходительно сообщил Чехову Сергей
Николаевич. - И есть что-то... Искорка... И мысль... Хоть с
куриный нос, а
мысль в каждом рассказе.
Чехов повернулся ко мне и улыбнулся.
- Не надо мысли! - сказал он. - Умоляю вас, не надо. Зачем?
Надо писать то, что видишь, то, что чувствуешь, правдиво,
искренно.
Меня часто спрашивают, что я хотел сказать тем или другим
рассказом. На эти
вопросы я не отвечаю никогда. Я ничего не хочу сказать. Мое дело
писать, а
не учить! И я могу писать про все, что вам угодно, - прибавил он
с улыбкой.
- Скажите мне написать про эту бутылку, и будет рассказ под
таким заглавием:
"Бутылка". Не надо мыслей. Живые, правдивые образы создают
мысль, а мысль не
создаст образа.
И, выслушав какое-то льстивое возражение от одного из гостей, он
слегка
нахмурился и откинулся на спинку стула.
- Да, - сказал он, - писатель это не птица, которая щебечет. Но
кто же
вам говорит, что я хочу, чтобы он щебетал? Если я живу, думаю,
борюсь,
страдаю, то все это отражается на том, что я пишу. Зачем мне
слова: идея,
идеал? Если я талантливый писатель, я все-таки не учитель, не
проповедник,
не пропагандист. Я правдиво, то есть художественно, опишу вам
жизнь, и
вы увидите в ней то, чего раньше не видали, не замечали:
ее отклонение
от нормы, ее противоречия...
Он неожиданно повернулся ко мне.
- Вы будете на первом представлении "Иванова"? - спросил он.
- Вряд ли. Трудно будет достать билет.
- Я вам пришлю, - быстро сказал он. - Вы здесь живете? У Сергея
Николаевича?
Я засмеялась.
- Наконец я могу сказать вам, что я не девица Флора и не
воспитанница
Сергея Николаевича. Это он так зовет меня в шутку. Я сестра
Надежды
Алексеевны и, вообразите, замужем и мать семейства. И так как я
кормлю, я
должна спешить домой.
Сергей Николаевич услыхал, что я сказала, и закричал мне:
- Девица Флора, придут за гобой, если нужно. Мы живем в двух
шагах, -
объяснил он Антону Павловичу. - Сиди. Спит твой пискун. Антон
Павлович, не
пускайте ее.
Антон Павлович нагнулся и заглянул мне в глаза. Он сказал:
- У вас сын? Да? Как это хорошо.
Как трудно иногда объяснить и даже уловить случившееся. Да, в
сущности,
ничего и не случилось. Мы просто взглянули близко в глаза друг
другу. Но как
это было много! У меня в душе точно взорвалась и ярко, радостно,
с
ликованием, с восторгом взвилась ракета. Я ничуть не
сомневалась, что с
Антоном Павловичем случилось то же, и мы глядели друг на друга
удивленные и
обрадованные.
- Я опять сюда приду, - сказал Антон Павлович. - Мы встретимся?
Дайте
мне все, что вы написали или напечатали. Я все прочту очень
внимательно.
Согласны?
Когда я вернулась домой, Левушку уже пеленала няня, и он кряхтел
и
морщился, собираясь покричать.
- У меня сын? Как это хорошо, - сказала я ему смеясь и радуясь.
Миша вошел в детскую следом за мной.
- Взгляни на себя в зеркало, - сердито сказал он. -
Раскраснелась,
растрепалась. И что за манера носить косы! Хотела поразить
своего
Чехова. Левушка плачет, а она, мать, с беллетристами
кокетничает.
Слово "беллетрист" было у Миши синонимом пустобреха. Я это
знала.
- Чехов - беллетрист? - сухо спросила я.
Миша стал ходить по комнате.
- А что? Поправился? Расскажи.
Я показала ему глазами на Леву: он глотал, закатывая глазки,
нельзя
было мешать ему. Миша ушел и стал ходить и свистеть в другой
комнате. Я
давно привыкла к его свисту, но теперь не могла не возмутиться.
Вечный
"Стрелочек"! "Я хочу вам рассказать, рассказать, рассказать..."
Неужели ему
самому не противно?
И я чувствовала, как я потухала. Чувствовала, как безотчетная
радость,
так празднично осветившая весь мир, смиренно складывала крылья,
свертывала
свой ослепительный павлиний хвост, жалобно вытягивала шею.
Кончено! Все
по-прежнему. И жить будем по-прежнему. Почему жизнь должна быть
легка и
прекрасна? Кто это обещал?..
Но у меня сын. Да, сын! Вот этот комочек. У него кругленькие
щечки и на одной капля молока. Он вытащил из-под пеленки ручонку
и положил ее ко мне на грудь. Лапка моя ненаглядная! Спи, моя
радость!
Авилова Л.А. - А.П. Чехов в моей
жизни >> читать далее
|
