|
|
|
Тройнов В.П.
- Встречи в Москве (Из воспоминаний)
Воспоминания Виктора Петровича Тройнова (инженера-экономиста и
литератора) об Антоне Павловиче Чехове.
Литературная слава росла. Долгие годы материальных лишений и
хлопотливого сотрудничества в мелких журналах сменились
сравнительной обеспеченностью и независимым положением широко
признанного писателя. Но одно осталось непреодоленным - затяжная
болезнь, из года в год подтачивавшая силы и здоровье.
Врач по образованию, изредка и сам лечивший больных, Антон
Павлович сознавал свое тяжелое состояние. Еще более
неопровержимым он считал, что медицина, несмотря на большие
достижения в области научной мысли, на практике не обладает
радикальными средствами, которые могли бы избавить его от
изнурительного недуга. Когда один из писателей спросил, какое
лекарство прописал ему профессор, Чехов с добродушной улыбкой
ответил:
- По-латыни это называется "Уталиквид фиат", то есть чтобы
больной видел, что для него что-то делается. Чего же вы хотите:
профессора же не боги.
Зиму 1903-1904 годов Чехов провел в Москве. Он неохотно и как бы
мимоходом говорил о своей болезни. Но то, что он скрывал в
разговоре, предательски выдавал его внешний вид. Лицо осунулось,
поблекло, на лбу залегли резкие морщинки. Заметно тронула и
седина. Всего же более выдавал тревожное предчувствие частый,
хриплый кашель - признак углубленного процесса в легких.
Приезд Чехова в Москву совпал с первыми всплесками
революционного движения. Смелей заговорила печать, все чаще и
настойчивее раздавались призывы к свержению самодержавия,
подкрепленные забастовками рабочих, студенческими сходками и
выступлениями прогрессивных общественных деятелей. Не оставались
в стороне и театры. Художественный театр ставил пьесы,
направленные против косности, бездушия буржуазного общества и
мещанской сытости, - "Доктор Штокман", "Мещане". Шли с
неослабевающим успехом чеховские "Три сестры", "Дядя Ваня",
вызывавшие порывы уйти от серых, безрадостных будней к настоящей
жизни - деятельной и правдивой.
Одновременно готовилась постановка новой пьесы Чехова "Вишневый
сад". Все это вместе взятое, после однообразной и одинокой жизни
в Крыму, оживляло Чехова, и были дни, когда он поражал своей
прежней беззаботной веселостью, неистощимым остроумием и
юношеской непоседливостью.
Однажды Чехов отправился с поэтом Белоусовым и пишущим эти
строки в ресторан, наиболее посещавшийся литераторами.
- Я почти всю молодость подражал своему духовному патрону,
находясь на пище святого Антония, - шутливо сказал Чехов. -
Теперь я больше не желаю противодействовать дьявольскому
искушению.
За обедом речь зашла о литературе.
- Я плохо разбираюсь в современных направлениях в поэзии, -
сказал Чехов. - Дело, видите ли, не в символизме и декадентстве
и не в реализме, а в живом ощущении действительности и в том,
что, когда вы пишете, нужно, чтобы слова лились из души. Никакая
форма и вычурные выражения не спасут, если автор не прочувствует
задуманного произведения. Тем сколько угодно. Могу продать вам
по пятачку за пару.
Легким движением он приложил тонкие пальцы к высокому, умному
лбу, чуть склонил над столом красивую голову, как бы отдаваясь
охватившей его творческой мысли, и затем сосредоточенно поглядел
в глубь зала, где играл струнный оркестр.
- Вот обратите внимание, - с оживлением сказал Чехов. - Слева
сидит пожилой, облезлый скрипач. Он рассеянно перевернул ноты и,
видимо, сфальшивил. Я ничего не смыслю в бемолях, терциях и
прочих крючкообразных существах, населяющих музыкальный мир. В
данном случае я сужу по злому взгляду режиссера и по резким
движениям палочки, направленной в сторону скрипача. Вот опять! С
скрипачом что-то случилось. Вы, как поэт, предполагаете, что он
страдает за униженное искусство: божественного Моцарта
преподносят, как приправу к кушаньям. Я думаю проще: у него
зубная боль или сбежала жена. В довершение всяких бед, возможно,
его сегодня же выгонят из оркестра. Дома - нужда, клопы, и когда
он разучивает мелодии, под окном воет дворовая собака.
Подставьте под свои наблюдения определенные величины, и вот вам
готов рассказ или поэма, - это уж как вам бог на душу положит.
Чуткий и внимательный к товарищам по перу, Чехов с похвалой
отозвался о переводах Белоусова из Бернса.
- А вот мне трудно было бы переводить. Я так привязан к нашей,
русской, жизни, что, если бы речь зашла о лондонском полисмене,
я непременно думал бы о московском городовом. Знаете, как один
немец перевел эпиграф к роману "Анна Каренина". Вместо "Мне
отмщение и аз воздам" у него получилось: "Меня подсиживают, и я
иду с туза". По-немецки: "Ас" - туз.
В Москве Чехов встречался с Горьким. Дружеские отношения между
обоими писателями отличались в эту пору особой теплотой и
заботливостью. Мне посчастливилось быть свидетелем этих встреч.
Горький с нетерпением ждал первого представления "Вишневого
сада" и часто спрашивал Чехова, когда же наконец состоится
спектакль.
- Не знаю, - ответил Чехов. - Пока все время спорим с
Станиславским. Он уверяет, что моя пьеса - лирическая драма. Это
же неверно. Я написал фарс, самый веселый фарс!{3} - Помолчав
немного, он продолжал: - А, пожалуй, Станиславский прав. Когда я
бываю на репетициях, я испытываю одно страдание: Станиславский
на моих же глазах безжалостно сокращает сцены.
Пьеса Чехова должна была выйти в сборнике "Знание". Горький
предложил Чехову выпустить ее без сокращения.
- Нет, нет, - замахал руками Чехов. - Печатайте с режиссерской
правкой. Иначе это внесет путаницу при постановке другими
театрами. Что ни говорите, Станиславский знает театр лучше нас с
вами.
И сейчас же с обычным переходом к милой шутке добавил деланным
трагическим голосом:
- А вот "Мнимого больного" Мольера я не позволю ему ставить. Это
будет моя режиссура. Я же доктор.
После первого представления Горький сказал Чехову:
- Озорную штуку вы выкинули, Антон Павлович. Дали красивую
лирику, а потом вдруг звякнули со всего размаха топором по
корневищам: к черту старую жизнь! Теперь, я уверен, ваша
следующая пьеса будет революционная.
- Я буду писать водевили, - шутливо сказал Чехов. - Может быть,
даже оперетты. В первую очередь на горьковский сюжет "На дне".
Сатин у меня будет петь:
Эка, эка,
Жалко человека!
Дайте мне только дожить до будущей зимы.
С обычным юмором Чехов рассказал о том, как он с трудом получал
с одной редакции по три рубля гонорара в неделю.
- Знаете, Горький, - сказал Чехов тоном глубокой убежденности, и
все лицо его осветилось восторженной улыбкой, - в сущности, все
это не важно. Наша бедность и недоделанность жизни - явление
преходящее. Культура у нас еще очень молода. Триста лет назад
Англия имела уже Шекспира, Испания - Сервантеса, а немного позже
Мольер смешил Францию своими комедиями. Наши же классики
начинаются только с Пушкина, всего каких-нибудь сто лет. И
смотрите, мы начинаем обгонять: Тургеневым, Достоевским и
Толстым зачитывается весь мир. Правда, кругом еще много темноты,
скуки и всякой пошлости. Но люди уже не те. Своими страданиями и
трудом они открывают дорогу чему-то новому, какой-то другой
зарождающейся в муках, но радостной жизни. И в этой жизни все
будет мягко и весело, как весенний праздник: по земле пестрят и
благоухают красивые цветы, теплый, волнующий свежестью воздух. -
Чехов сделал небольшую паузу и с тихой грустью добавил: -
Хотелось бы прожить еще десять лет, чтобы увидеть хотя бы первые
лучи рассвета...
|
|
|
|
