|
I Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с
собачкой. Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели
и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в
павильоне у Верне, он видел, как по набережной прошла молодая
дама, невысокого роста блондинка, в берете; за нею бежал белый
шпиц.
И потом он встречал ее в городском саду и на сквере, по
нескольку раз в день. Она гуляла одна, все в том же берете, с
белым шпицем; никто не знал, кто она, и называли ее просто так:
дама с собачкой.
"Если она здесь без мужа и без знакомых", - соображал Гуров, -
то было бы не лишнее познакомиться с ней".
Ему не было еще сорока, но у него была уже дочь двенадцати лет и
два сына гимназиста. Его женили рано, когда он был еще студентом
второго курса, и теперь жена казалась в полтора раза старше его.
Это была женщина высокая, с темными бровями, прямая, важная,
солидная и, как она сама себя называла, мыслящая. Она много
читала, не писала в письмах ъ, называла мужа не Дмитрием, а
Димитрием, а он втайне считал ее недалекой, узкой, неизящной,
боялся ее и не любил бывать дома. Изменять ей он начал уже
давно, изменял часто и, вероятно, поэтому о женщинах отзывался
почти всегда дурно, и когда в его присутствии говорили о них, то
он называл их так:
- Низшая раса!
Ему казалось, что он достаточно научен горьким опытом, чтобы
называть их как угодно, но все же без "низшей расы" он не мог бы
прожить и двух дней. В обществе мужчин ему было скучно, не по
себе, с ними он был неразговорчив, холоден, но когда находился
среди женщин, то чувствовал себя свободно и знал, о чем говорить
с ними и как держать себя; и даже молчать с ними ему было легко.
В его наружности, в характере, во всей его натуре было что-то
привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин,
манило их; он знал об этом, и самого его тоже какая-то сила
влекла к ним.
Опыт многократный, в самом деле горький опыт, научил его давно,
что всякое сближение, которое вначале так приятно разнообразит
жизнь и представляется милым и легким приключением, у порядочных
людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных,
неизбежно вырастает в целую задачу, сложную чрезвычайно, и
положение в конце концов становится тягостным. Но при всякой
новой встрече с интересною женщиной, этот опыт как-то ускользал
из памяти, и хотелось жить, и все казалось так просто и забавно.
И вот однажды, под вечер, он обедал в саду, а дама в берете
подходила не спеша, чтобы занять соседний стол. Ее выражение,
походка, платье, прическа говорили ему, что она из порядочного
общества, замужем, в Ялте в первый раз и одна, что ей скучно
здесь... В рассказах о нечистоте местных нравов много неправды,
он презирал их и знал, что такие рассказы в большинстве
сочиняются людьми, которые сами бы охотно грешили, если б умели;
но когда дама села за соседний стол в трех шагах от него, ему
вспомнились эти рассказы о легких победах, о поездках в горы, и
соблазнительная мысль о скорой, мимолетной связи, о романе с
неизвестною женщиной, которой не знаешь по имени и фамилии,
вдруг овладела им.
Он ласково поманил к себе шпица и, когда тот подошел, погрозил
ему пальцем. Шпиц заворчал. Гуров опять погрозил.
Дама взглянула на него и тотчас же опустила глаза.
- Он не кусается, - сказала она и покраснела.
- Можно дать ему кость? - и когда она утвердительно кивнула
головой, он спросил приветливо: - Вы давно изволили приехать в
Ялту?
- Дней пять.
- А я уже дотягиваю здесь вторую неделю.
Помолчали немного.
- Время идет быстро, а между тем здесь такая скука! - сказала
она, не глядя на него.
- Это только принято говорить, что здесь скучно. Обыватель живет
у себя где-нибудь в Белеве или Жиздре - и ему не скучно, а
приедет сюда: "Ах, скучно! ах, пыль!" Подумаешь, что он из
Гренады приехал.
Она засмеялась. Потом оба продолжали есть молча, как незнакомые;
но после обеда пошли рядом - и начался шутливый, легкий разговор
людей свободных, довольных, которым все равно, куда бы ни идти,
о чем ни говорить. Они гуляли и говорили о том, как странно
освещено море; вода была сиреневого цвета, такого мягкого и
теплого, и по ней от луны шла золотая полоса. Говорили о том,
как душно после жаркого дня. Гуров рассказал, что он москвич, по
образованию филолог, но служит в банке; готовился когда-то петь
в частной опере, но бросил, имеет в Москве два дома... А от нее
он узнал, что она выросла в Петербурге, но вышла замуж в С., где
живет уже два года, что пробудет она в Ялте еще с месяц и за
ней, быть может, приедет ее муж, которому тоже хочется
отдохнуть. Она никак не могла объяснить, где служит ее муж, - в
губернском правлении или в губернской земской управе, и это ей
самой было смешно. И узнал еще Гуров, что ее зовут Анной
Сергеевной.
Потом у себя в номере он думал о ней, о том, что завтра она,
наверное, встретится с ним. Так должно быть. Ложась спать, он
вспомнил, что она еще так недавно была институткой, училась все
равно как теперь его дочь, вспомнил, сколько еще несмелости,
угловатости было в ее смехе, в разговоре с незнакомым, - должно
быть, это первый раз в жизни она была одна, в такой обстановке,
когда за ней ходят и на нее смотрят, и говорят с ней только с
одною тайною целью, о которой она не может не догадываться.
Вспомнил он ее тонкую, слабую шею, красивые серые глаза.
"Что-то в ней есть жалкое все-таки", - подумал он и стал
засыпать.
|
