|
II
Старцев всё собирался к Туркиным, но в больнице было очень много
работы, и он никак не мог выбрать свободного часа. Прошло больше
года таким образом в трудах и одиночестве; но вот из города
принесли письмо в голубом конверте...
Вера Иосифовна давно уже страдала мигренью, но в последнее
время, когда Котик каждый день пугала, что уедет в
консерваторию, припадки стали повторяться всё чаще. У Туркиных
перебывали все городские врачи; дошла наконец очередь и до
земского. Вера Иосифовна написала ему трогательное письмо, в
котором просила его приехать и облегчить ее страдания. Старцев
приехал и после этого стал бывать у Туркиных часто, очень
часто...
Он в самом деле немножко помог Вере Иосифовне, и она всем гостям
уже говорила, что это необыкновенный, удивительный доктор. Но
ездил он к Туркиным уже не ради ее мигрени...
Праздничный день. Екатерина Ивановна кончила свои длинные,
томительные экзерсисы на рояле. Потом долго сидели в столовой и
пили чай, и Иван Петрович рассказывал что -то смешное. Но вот
звонок; нужно было идти в переднюю встречать какого -то гостя;
Старцев воспользовался минутой замешательства и сказал Екатерине
Ивановне шёпотом, сильно волнуясь:
- Ради бога, умоляю вас, не мучайте меня, пойдемте в сад !
Она пожала плечами, как бы недоумевая и не понимая, что ему
нужно от нее, но встала и пошла.
- Вы по три, по четыре часа играете на рояле, - говорил он, идя
за ней, - потом сидите с мамой, и нет никакой возможности
поговорить с вами. Дайте мне хоть четверть часа, умоляю вас.
Приближалась осень, и в старом саду было тихо, грустно и на
аллеях лежали темные листья. Уже рано смеркалось.
- Я не видел вас целую неделю, - продолжал Старцев, - а если бы
вы знали, какое это страдание ! Сядемте. Выслушайте меня.
У обоих было любимое место в саду: скамья под старым широким
кленом. И теперь сели на эту скамью.
- Что вам угодно ? - спросила Екатерина Ивановна сухо, деловым
тоном.
- Я не видел вас целую неделю, я не слышал вас так долго. Я
страстно хочу, я жажду вашего голоса. Говорите.
Она восхищала его своею свежестью, наивным выражением глаз и
щек. Даже в том, как сидело на ней платье, он видел что -то
необыкновенно милое, трогательное своей простотой и наивной
грацией. И в то же время, несмотря на эту наивность, она
казалась ему очень умной и развитой не по летам. С ней он мог
говорить о литературе, об искусстве, о чем угодно, мог
жаловаться ей на жизнь, на людей, хотя во время серьезного
разговора, случалось, она вдруг некстати начинала смеяться или
убегала в дом. Она, как почти все с - ие девушки, много читала
(вообще же в С. читали очень мало, и в здешней библиотеке так и
говорили, что если бы не девушки и не молодые евреи, то хоть
закрывай библиотеку ); это бесконечно нравилось Старцеву, он с
волнением спрашивал у нее всякий раз, о чем она читала в
последние дни, и, очарованный, слушал, когда она рассказывала.
- Что вы читали на этой неделе, пока мы не виделись ? - спросил
он теперь. - Говорите, прошу вас.
- Я читала Писемского.
- Что именно ?
- "Тысяча душ ", - ответила Котик. - А как смешно звали
Писемского: Алексей Феофилактыч !
- Куда же вы ? - ужаснулся Старцев, когда она вдруг встала и
пошла к дому. - Мне необходимо поговорить с вами, я должен
объясниться... Побудьте со мной хоть пять минут !
Заклинаю вас !
Она остановилась, как бы желая что -то сказать, потом неловко
сунула ему в руку записку и побежала в дом, и там опять села за
рояль.
"Сегодня, в одиннадцать часов вечера, - прочел Старцев, - будьте
на кладбище возле памятника Деметти ".
"Ну, уж это совсем не умно, - подумал он, придя в себя. - При
чем тут кладбище ?
Для чего ?"
Было ясно: Котик дурачилась. Кому, в самом деле, придет серьезно
в голову назначать свидание ночью, далеко за городом, на
кладбище, когда это легко можно устроить на улице, в городском
саду ? И к лицу ли ему, земскому доктору, умному, солидному
человеку, вздыхать, получать записочки, таскаться по кладбищам,
делать глупости, над которыми смеются теперь даже гимназисты ? К
чему поведет этот роман ? Что скажут товарищи, когда узнают ?
Так думал Старцев, бродя в клубе около столов, а в половине
одиннадцатого вдруг взял и поехал на кладбище.
У него уже была своя пара лошадей и кучер Пантелеймон в
бархатной жилетке.
Светила луна. Было тихо, тепло, но тепло по -осеннему. В
предместье, около боен, выли собаки. Старцев оставил лошадей на
краю города, в одном из переулков, а сам пошел на кладбище
пешком. "У всякого свои странности, - думал он. - Котик тоже
странная и - кто знает ? - быть может, она не шутит, придет ", -
и он отдался этой слабой, пустой надежде, и она опьянила его.
С полверсты он прошел полем. Кладбище обозначалось вдали темной
полосой, как лес или большой сад. Показалась ограда из белого
камня, ворота... При лунном свете на воротах можно было
прочесть: "Грядет час в онь же..." Старцев вошел в калитку, и
первое, что он увидел, это белые кресты и памятники по обе
стороны широкой аллеи и черные тени от них и от тополей; и
кругом далеко было видно белое и черное, и сонные деревья
склоняли свои ветви над белым. Казалось, что здесь было светлей,
чем в поле; листья кленов, похожие на лапы, резко выделялись на
желтом песке аллей и на плитах, и надписи на памятниках были
ясны. На первых порах Старцева поразило то, что он видел теперь
первый раз в жизни и чего, вероятно, больше уже не случится
видеть: мир, не похожий ни на что другое, - мир, где так хорош и
мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет
и нет, но в каждом темном тополе, в каждой могиле чувствуется
присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. От
плит и увядших цветов, вместе с осенним запахом листьев, веет
прощением, печалью и покоем.
Кругом безмолвие; в глубоком смирении с неба смотрели звезды, и
шаги Старцева раздавались так резко и некстати. И только когда в
церкви стали бить часы и он вообразил самого себя мертвым,
зарытым здесь навеки, то ему показалось, что кто -то смотрит на
него, и он на минуту подумал, что это не покой и не тишина, а
глухая тоска небытия, подавленное отчаяние...
Памятник Деметти в виде часовни, с ангелом наверху; когда -то в
С. была проездом итальянская опера, одна из певиц умерла, ее
похоронили и поставили этот памятник. В городе уже никто не
помнил о ней, но лампадка над входом отражала лунный свет и,
казалось, горела.
Никого не было. Да и кто пойдет сюда в полночь ? Но Старцев
ждал, и, точно лунный свет подогревал в нем страсть, ждал
страстно и рисовал в воображении поцелуи, объятия. Он посидел
около памятника с полчаса, потом прошелся по боковым аллеям, со
шляпой в руке, поджидая и думая о том, сколько здесь, в этих
могилах, зарыто женщин и девушек, которые были красивы,
очаровательны, которые любили, сгорали по ночам страстью,
отдаваясь ласке. Как в сущности нехорошо шутит над человеком
мать -природа, как обидно сознавать это ! Старцев думал так, и в
то же время ему хотелось закричать, что он хочет, что он ждет
любви во что бы то ни стало; перед ним белели уже не куски
мрамора, а прекрасные тела, он видел формы, которые стыдливо
прятались в тени деревьев, ощущал тепло, и это томление
становилось тягостным...
И точно опустился занавес, луна ушла под облака, и вдруг всё
потемнело кругом.
Старцев едва нашел ворота, - уже было темно, как в осеннюю ночь,
- потом часа полтора бродил, отыскивая переулок, где оставил
своих лошадей.
- Я устал, едва держусь на ногах, - сказал он Пантелеймону.
И, садясь с наслаждением в коляску, он подумал:
"Ох, не надо бы полнеть !"
|
