|
III
На другой день вечером он поехал к Туркиным делать предложение.
Но это оказалось неудобным, так как Екатерину Ивановну в ее
комнате причесывал парикмахер. Она собиралась в клуб на
танцевальный вечер.
Пришлось опять долго сидеть в столовой и пить чай. Иван
Петрович, видя, что гость задумчив и скучает, вынул из жилетного
кармана записочки, прочел смешное письмо немца - управляющего о
том, как в имении испортились все запирательства и обвалилась
застенчивость.
"А приданого они дадут, должно быть, немало ", - думал Старцев,
рассеянно слушая.
После бессонной ночи он находился в состоянии ошеломления, точно
его опоили чем -то сладким и усыпляющим; на душе было туманно,
но радостно, тепло, и в то же время в голове какой -то холодный,
тяжелый кусочек рассуждал:
"Остановись, пока не поздно ! Пара ли она тебе ? Она избалована,
капризна, спит до двух часов, а ты дьячковский сын, земский
врач..."
"Ну что ж ? - думал он. - И пусть ".
"К тому же, если ты женишься на ней, - продолжал кусочек, - то
ее родня заставит тебя бросить земскую службу и жить в городе ".
"Ну что ж ? - думал он. - В городе, так в городе. Дадут
приданое, заведем обстановку..."
Наконец вошла Екатерина Ивановна в бальном платье, декольте,
хорошенькая, чистенькая, и Старцев залюбовался и пришел в такой
восторг, что не мог выговорить ни одного слова, а только смотрел
на нее и смеялся.
Она стала прощаться, и он - оставаться тут ему было уже незачем
- поднялся, говоря, что ему пора домой: ждут больные.
- Делать нечего, - сказал Иван Петрович, - поезжайте, кстати же
подвезете Котика в клуб.
На дворе накрапывал дождь, было очень темно, и только по
хриплому кашлю Пантелеймона можно было угадать, где лошади.
Подняли у коляски верх.
- Я иду по ковру, ты идешь, пока врешь, - говорил Иван Петрович,
усаживая дочь в коляску, - он идет, пока врет... Трогай !
Прощайте пожалуйста ! Поехали.
- А я вчера был на кладбище, - начал Старцев. - Как это
невеликодушно и немилосердно с вашей стороны...
- Вы были на кладбище ?
- Да, я был там и ждал вас почти до двух часов. Я страдал...
- И страдайте, если вы не понимаете шуток.
Екатерина Ивановна, довольная, что так хитро подшутила над
влюбленным и что ее так сильно любят, захохотала и вдруг
вскрикнула от испуга, так как в это самое время лошади круто
поворачивали в ворота клуба и коляска накренилась. Старцев обнял
Екатерину Ивановну за талию; она, испуганная, прижалась к нему,
и он не удержался и страстно поцеловал ее в губы, в подбородок и
сильнее обнял.
- Довольно, - сказала она сухо.
И чрез мгновение ее уже не было в коляске, и городовой около
освещенного подъезда клуба кричал отвратительным голосом на
Пантелеймона:
- Чего стал, ворона ? Проезжай дальше !
Старцев поехал домой, но скоро вернулся. Одетый в чужой фрак и
белый жесткий галстук, который как -то всё топорщился и хотел
сползти с воротничка, он в полночь сидел в клубе в гостиной и
говорил Екатерине Ивановне с увлечением:
- О, как мало знают те, которые никогда не любили ! Мне кажется,
никто еще не описал верно любви, и едва ли можно описать это
нежное, радостное, мучительное чувство, и кто испытал его хоть
раз, тот не станет передавать его на словах. К чему предисловия,
описания ? К чему ненужное красноречие ? Любовь моя
безгранична... Прошу, умоляю вас, - выговорил наконец Старцев, -
будьте моей женой !
- Дмитрий Ионыч, - сказала Екатерина Ивановна с очень серьезным
выражением, подумав. - Дмитрий Ионыч, я очень вам благодарна за
честь, я вас уважаю, но... - она встала и продолжала стоя, - по,
извините, быть вашей женой я не могу. Будем говорить серьезно.
Дмитрий Ионыч, вы знаете, больше всего в жизни я люблю
искусство, я безумно люблю, обожаю музыку, ей я посвятила всю
свою жизнь. Я хочу быть артисткой, я хочу славы, успехов,
свободы, а вы хотите, чтобы я продолжала жить в этом городе,
продолжала эту пустую, бесполезную жизнь, которая стала для меня
невыносима. Сделаться женой - о нет, простите ! Человек должен
стремиться к высшей, блестящей цели, а семейная жизнь связала бы
меня навеки. Дмитрий Ионыч (она чуть -чуть улыбнулась, так как,
произнеся "Дмитрий Ионыч ", вспомнила "Алексей Феофилактыч "),
Дмитрий Ионыч, вы добрый, благородный, умный человек, вы лучше
всех... - у нее слезы навернулись на глазах, - я сочувствую вам
всей душой, но... но вы поймете...
И, чтобы не заплакать, она отвернулась и вышла из гостиной.
У Старцева перестало беспокойно биться сердце. Выйдя из клуба на
улицу, он прежде всего сорвал с себя жесткий галстук и вздохнул
всей грудью. Ему было немножко стыдно и самолюбие его было
оскорблено, - он не ожидал отказа, - и не верилось, что все его
мечты, томления и надежды привели его к такому глупенькому
концу, точно в маленькой пьесе на любительском спектакле. И жаль
было своего чувства, этой своей любви, так жаль, что, кажется,
взял бы и зарыдал или изо всей силы хватил бы зонтиком по
широкой спине Пантелеймона.
Дня три у него дело валилось из рук, он не ел, не спал, но,
когда до него дошел слух, что Екатерина Ивановна уехала в Москву
поступать в консерваторию, он успокоился и зажил по -прежнему.
Потом, иногда вспоминая, как он бродил по кладбищу или как ездил
по всему городу и отыскивал фрак, он лениво потягивался и
говорил:
- Сколько хлопот, однако !
|
