|
VII
Проводив
приятеля, Андрей Ефимыч садится за стол и опять начинает читать.
Тишина вечера и потом ночи не нарушается ни одним звуком, и
время, кажется, останавливается и замирает вместе с доктором над
книгой, и кажется, что ничего не существует, кроме этой книги и
лампы с зеленым колпаком. Грубое, мужицкое лицо доктора мало
-помалу озаряется улыбкой умиления и восторга перед движениями
человеческого ума. О, зачем человек не бессмертен ? - думает он.
- Зачем мозговые центры и извилины, зачем зрение, речь,
самочувствие, гений, если всему этому суждено уйти в почву и в
конце концов охладеть вместе с земной корой, а потом миллионы
лет без смысла и без цели носиться с землей вокруг солнца ? Для
того, чтобы охладеть и потом носиться, совсем не нужно извлекать
из небытия человека с его высоким, почти божеским умом, и потом,
словцо в насмешку, превращать его в глину.
Обмен веществ !
Но какая трусость утешать себя этим суррогатом бессмертия !
Бессознательные
процессы, происходящие в природе, ниже даже человеческой
глупости,. так как в глупости есть все -таки сознание и воля, в
процессах же ровно ничего. Только трус, у которого больше страха
перед смертью, чем достоинства, может утешать себя тем, что тело
его будет со временем жить в траве, в камне, в жабе... Видеть
свое бессмертие в обмене веществ так же странно, как пророчить
блестящую будущность футляру после того, как разбилась и стала
негодной дорогая скрипка.
Когда бьют часы,
Андрей Ефимыч откидывается на спинку кресла и закрывает глаза,
чтобы немножко подумать. И невзначай, под влиянием хороших
мыслей, вычитанных из книги, он бросает взгляд на свое прошедшее
и на настоящее. Прошлое противно, лучше не вспоминать о нем. А в
настоящем то же, что в прошлом. Он знает что в то время, когда
его мысли носятся имеете с охлажденною землей вокруг солнца,
рядом с докторской квартирой, в большом корпусе томятся люди в
болезнях и физической нечистоте; быть может, кто - нибудь не
спит и воюет с насекомыми, кто -нибудь заражается рожей или
стонет от туго положенной повязки; быть может, больные играют в
карты с сиделками и пьют водку. В отчетном году было обмануто
двенадцать тысяч человек; все больничное дело, как и двадцать
лет назад, построено на воровстве, дрязгах, сплетнях, кумовство,
на грубом шарлатанстве, и больница по -прежнему представляет из
себя учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для
здоровья жителей. Он знает, что в палате N
6 за решетками Никита колотит больных и что Мойсейка каждый день
ходит по городу и собирает милостыню.
С другой же
стороны, ему отлично известно, что за последние двадцать пять
лет с медициной произошла сказочная перемена. Когда он учился в
университете, ему казалось, что медицину скоро постигнет участь
алхимия и метафизики, теперь же, когда он читает по ночам,
медицина трогает его и возбуждает в нем удивление и даже
восторг. В самом деле, какой неожиданный блеск, какая революция
! Благодаря антисептике делают операции, какие великий Пирогов
считал невозможными даже in spe {в
будущем (лат.).},
Обыкновенные
земские врачи решаются производить резекцию коленного сустава,
на сто чревосечений один только смертный случай, а каменная
болезнь считается таким пустяком, что о ней даже не пишут.
Радикально излечивается сифилис. А теория наследственности,
гипнотизм, открытия Пастера и Коха, гигиена со статистикою, а
наша русская земская медицина ? Психиатрия с ее теперешнею
классификацией болезней, методами распознавания и лечения - это
в сравнении с тем, что было, целый Эльборус. Теперь помешанным
не льют на голову холодную воду и не надевают на них горячечных
рубах; их содержат по - человечески и даже, как пишут в газетах,
устраивают для них спектакли и балы. Андрей Ефимыч знает, что
при теперешних взглядах и вкусах такая мерзость, как палата
N б, возможна разве только в двухстах
верстах от железной дороги, в городке, где городской голова и
все гласные - полуграмотные мещане, видящие во враче жреца,
которому нужно верить без всякой критики, хотя бы он вливал в
рот расплавленное олово; в другом же месте публика и газеты
давно бы уже расхватали в клочья эту маленькую Бастилию.
"Но что же ? -
спрашивает себя Андрей Ефимыч, открывая глаза. - Что же из этого
? И антисептика, и Кох, и на стер, а сущность дела нисколько не
изменилась. Болезненность и смертность все те же. Сумасшедшим
устраивают балы и спектакли, а на волю их все -таки не
выпускают. Значит, все вздор и суета, и разницы между лучшею
венскою клиникой и моею больницей, в сущности, нет никакой ".
Но скорбь и
чувство, похожее на зависть, мешают ему быть равнодушным. Это,
должно быть, от утомления. Тяжелая голова склоняется к книге, он
кладет под лицо руки, чтобы мягче было, и думает:
"Я служу
вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я
нечестен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица
необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и
даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват
не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим
".
Когда бьет три
часа, он тушит лампу и уходит в спальню. Спать ему не хочется.
|
